
Ты ведь не поставишь рядом с этим такую жаркую физиономию
Можно, конечно, утверждать, что в этом есть нечто привлекательное — сочинять такие слегка дементные детские песенки, которых не в силах различить грань между детскостью и инфантильностью. Но вот мой главный аргумент: ты ведь не встанешь рядом с этим с таким лицом? Такое серьёзное мальчишеское выражение, почти филин, — но как это сочетается, друзья мои, с этой инфантильной траляля-поэзией?
А теперь перейдём к Хансу Лодейзену. Вот кто, по-моему, поистине типично нидерландский поэт. Если бы кто-то спросил меня: кто самый нидерландский по сути поэт, я бы назвал Лодейзена. Уже хотя бы за один этот заголовок: «Внутренние обои».
Сказания и несчастья — всегда вместе
в этой стране; король
ложился спать в манто из горностая
окружённый слугами при дворе,
и плохо спал от беспрестанного
жужжания голосов вокруг;
две горничные спорили о его панталонах,
или паж шутил по поводу его чулок;
это была страна странноватого люда,и всё же: здесь он жил и был счастлив, среди
плебса был он дома так же, как среди элиты;
он не знал покоя,
достаточно широкого, чтобы заполнить
бескрайние берега его чувств, не было зовов
достаточно быстрых, чтобы догнать ветры
— жаловаться было делом безнадёжным
и он не жаловался.Ханс Лодейзен (1924–1950)
из: «Внутренние обои» (1950)
Лодейзен всё правильно понял: жаловаться — не в духе народа с берегов Северного моря. Ведь это значило бы признать, что что-то не так, что мир не складывается идеально, как бухгалтерский отчёт, а именно такие миры здесь и любят: чтобы всё сходилось. Поэзия сходится, поэты соответствуют, награды вручаются тем, кто идеально вписывается в образ поэта, когда-то созданный какой-нибудь комиссией — тщательно подстриженный и политый, как бонсай, которому не разрешат вырваться из горшка.
Жаловаться — это значит желать чего-то, что превышает формат формы заявки на грант. Это могло бы означать, что у тебя есть идея, или ещё хуже — видение. А это опасно, ведь видение трудно формализовать. Поэзия в Нидерландах больше не является «внутренними обоями», она стала противопожарной настенной отделкой — безопасной, сертифицированной и, главное, негорючей.
Тот, кто сегодня жалуется, получает кляп в виде похвалы. Тебя приглашают на фестиваль в Зеландии, сажают в панельную дискуссию о «поэзии и городе», или назначают городским поэтом какого-нибудь муниципалитета, который без шпаргалки никто и не найдёт на карте. Тебя награждают вниманием, заворачивают в толстую стопку бумаги литературного консенсуса.
Настоящий поэт — то есть заноза, чудак, неприспособленный — здесь не живёт. Он здесь, возможно, родился, но живёт где-то в другом месте. В языке без штампа. Он жалуется, но никто не называет это жалобой: это ‘непонятость’. И так в королевстве сохраняется тишина.
Что Лодейзен хочет здесь сказать, так это то, что в этой стране всё так наперекосяк, что говорить об этом — дело безнадёжное, и он поэтому просто молчит. Возможно, это и есть умная стратегия, если хочешь как-то приятно здесь существовать.
Ну что ж, перейдём к более современной выпечке. Амина Белёрф • «Reculer pour mieux sauter»
читаем мы на Neerlandistiek.nl:
Колибри нарушает молчание
парит с развёрнутой запиской
в груди над подушкойцветы красят комнату
у голубого окна штабелями сложенных
монеток, обёрнутых в плёнку
уменьшение безысходных башен Браема
боль от нагромождения этой эпохи
Узнаваемо, эта боль от нагромождения. Честно говоря, я ощущаю её почти физически, пока читаю это. Это уменьшение безысходных башен Браема!!!
обои медленно рвутся экипаж
ищет укрытие в этом пароме
Ищу укрытие на пароме, думаю я, пока колибри с запиской в груди парит над подушкой. Ведь это же паром!!!
без назначения никто не уловит взгляд
кто прочтёт имена вслух?
Чёрт возьми! Кто прочтёт вслух имена на пароме с ЭТОЙ САМОЛИЧНО СЛОЖЕННОЙ запиской?????
А потом следует гениальнейшая строчка из этого лучшего стихотворения:
Я думаю себе мир из ягод ежевики
Здесь узнаваемость стихии почти сбивает с ног. Я ведь и сам иногда пью сок из ягод, и иногда даже из ежевики. Да. Это чистое созерцательное блаженство. Здесь думание превращается в создание ягод. Грамматике больше не нужно следовать логике, пока только сок остаётся тёмным, ритм — медленным, а кора — достаточно врезающейся. Это поэзия как спа-процедура: ты не выходишь из неё умнее, но на миг чувствуешь себя особенным.
А тем временем та самая свёрнутая записка всё ещё лежит там, как чеховский пистолет, который так и не выстрелил. Что на ней написано? «Осторожно: эта поэзия может содержать следы смысла»? Или просто: «не забудь постирать бельё»?
«расти без партитуры / значит начинать заново снова и снова»
Завершаем тем, что, вероятно, поэт сам счёл бы моралью, надписью на храме современной чувствительности: достаточно размыто, чтобы считаться универсальным, достаточно обобщённо, чтобы его повторяли в любой речи при вручении поэтической премии или при назначении нового городского поэта в Локерене.
Колибри, свёрнутая записка, подушка, монеты в плёнке — всё это ингредиенты салата, который никто не заказывал, но который каждое утро в 09:00 подаётся горячим подписчикам Laurens Jz Coster. И никто не решается обратиться к шефу, потому что он получил литературную премию.
Из 44 стихотворений — это лучшее. Засвидетельствовано.
Мартинус Бендерс — 30.03.2025